История Донбасса начала XX века наводнена именами людей, чьи судьбы позже определяли политику огромной империи. Одни оставили после себя заводы и шахты, другие — расстрельные списки и жесткие административные реформы. Лазарь Моисеевич Каганович относится ко второй категории. Предреволюционный Донбасс времен Первой мировой войны стал для него не просто временным укрытием, но главным политическим полигоном, сформировавшим характер одного из самых грозных соратников Сталина.
Во второй половине 1916 года в Юзовку Бахмутского уезда прибыл высокий, чернобровый 22-летний мужчина с документами на имя Бориса Кошеровича. За плечами у него уже был солидный опыт нелегальной работы: в партию большевиков он вступил в Киеве еще в 1911 году, успел отметиться в Екатеринославе под фамилией Стомахин и бежать из Мелитополя, где скрывался под именем Гольденберга после провала местной ячейки из-за полицейского провокатора.
В Юзовке, которая тогда задыхалась от военных заказов и угольной пыли, «Кошерович» устроился мастером-затяжником на обувную фабрику Новороссийского общества. Предприятие обеспечивало обувью тысячи местных шахтеров и металлургов.
Выбранная профессия оказалась идеальной ширмой: пока молодой мастер тачал грубые рабочие ботинки, вокруг него собирались люди с фабрики и соседних шахт. Каганович обладал природным даром находить общий язык с низами: он говорил просто, понятно, и быстро понял специфику местной аудитории. Шахтеров и рабочих мало интересовали абстрактные лозунги о мировой революции, их волновали прикладные проблемы: грабительская система штрафов администрации, отсутствие техники безопасности и низкие расценки за сверхурочные цеховые часы. Таким образом за несколько месяцев скромный сапожник Кошерович стал заметной фигурой в рабочем квартале, оставаясь при этом абсолютно невидимым для жандармского управления.
Для расширения подпольной работы Каганович принял участие в организации Союза сапожников Юзовки. Полулегальный статус профессионального объединения ремесленников позволял большевикам собирать рабочих фабрики, не привлекая немедленного внимания полиции. Через эту сеть Каганович и его соратники — в частности, Мария Марковна Приворотская (его первая супруга) и рабочий-металлург Петр Алферов — наладили выпуск нелегальных антивоенных листовок на примитивном гектографе и приступили к подготовке протестных акций.
Спустя много лет в своих «Памятных записках» Каганович напишет об этом времени с явной ностальгией:
«Вспоминая о моей работе в Юзовке, я рад и счастлив, что вместе с моим незабвенным другом, старым большевиком Марией Марковной, мне довелось жить, работать и бороться в Юзовке — Донецке. Я благодарен донецким рабочим, металлургам, шахтерам и другим трудящимся, в том числе и моим сопрофессникам — сапожникам, большевикам и беспартийным, за пролетарскую школу, которую я у них прошел, — я многому научился у них, отдавая, со своей стороны, все свои молодые силы делу победы Ленинской большевистской партии».
Ситуация на юге России в корне изменилась в марте 1917 года. Как только до Донбасса дошли известия о падении монархии, сапожник Кошерович мгновенно вышел из подполья и оказался на открытой политической сцене. На многотысячных митингах у проходных Юзовского металлургического завода впервые зазвучало его настоящее имя.
Донбасская рабочая среда была суровой и к приезжим ораторам относилась настороженно. Однако Каганович сумел найти к ней подход. В отличие от интеллигентных ораторов из числа меньшевиков и эсеров, грезивших Учредительным собранием, Каганович говорил на понятном рабочим языке силы. Его лозунги были просты, как удар лома: немедленный восьмичасовой рабочий день, контроль над производством, передача власти Советам и отказ от любой поддержки Временного правительства.
Историк Андрей Канавщиков в своих исследованиях приводит характерный эпизод, зафиксированный в Юзовке перед одним из первых открытых выступлений Лазаря:
«Каганович случайно услышал разговор двух рабочих. „Кажуть, що выступаты будэ жид“, — сказал один. На что ему ответил другой: „Дурак ты, хоть жид, да наш“».
Весной 1917 года большевики в Юзовке еще не обладали безусловным влиянием. В Совете были представлены различные социалистические силы, прежде всего меньшевики и эсеры. Однако большевистская организация постепенно укреплялась, и Каганович быстро оказался в числе ее наиболее заметных деятелей.
Он был избран заместителем председателя юзовского Совета рабочих депутатов. Для молодого подпольщика это был стремительный переход из мира конспиративных квартир и чужих паспортов в публичную политику.
Именно в эти бурные весенние дни 1917 года в Юзовке пересеклись дорожки Лазаря Кагановича и молодого слесаря-механика Рутченковского рудника Никиты Хрущева. Последний тогда еще не был большевиком (вступит в партию только в 1918-м), но активно участвовал в работе Советов. Хрущев оставил подробные свидетельства об этой встрече в своих воспоминаниях «Время. Люди. Власть»:
«Каганович ко мне очень хорошо относился. Мы с ним познакомились буквально в первые дни Февральской революции… Потом вторично, через неделю-две, мы собрались в Юзовке, там же был Каганович. Он прибыл от юзовской организации и довольно активно вел себя на этих совещаниях. Тогда он носил фамилию Кошерович. Я не знал, что он Каганович, я его знал как Кошеровича. Кагановичу я не только доверял и уважал его, но, как говорится, и стоял горой за него».
Временное правительство стремительно теряло контроль над страной, а Юзовка при участии Кагановича превращалась в один из самых радикальных большевистских анклавов Юга России. Однако довести город до Октябрьского переворота Лазарю не пришлось: вскоре партийное руководство перебросило энергичного трибуна на новый критический участок — вести агитацию среди солдат в Поволжье, а затем в Белоруссию. Получается, донецкий период в революционной деятельности Кагановича длился всего около полугода, но за это время беглый недоучившийся сапожник прошел экспресс-школу управления многотысячными массами в условиях жесточайшего политического и социально-экономического кризиса.
Впрочем, связь Кагановича с Донбассом на этом не оборвалась — полученный опыт определил его отношение к региону на десятилетия вперед. В 1925–1928 годах, заняв пост Генерального секретаря ЦК КП (б) Украины, он вернулся в регион уже в качестве первого лица республики. Понимая стратегическое значение угольно-металлургического сердца СССР, Каганович внедрял здесь методы жесткого административного нажима, которые он опробовал еще в 1917 году.
Во время «Шахтинского дела» (1928 год) Каганович поддержал разгром старой технической интеллигенции, развернул масштабную чистку партийно-хозяйственного аппарата УССР и в письме Иосифу Сталину от 26 апреля 1928 года прямо предлагал «усилить роль ГПУ», внедрив уполномоченных госбезопасности напрямую в управление крупными экономическими трестами.
В 1930-е годы, будучи уже членом Политбюро ЦК ВКП (б), Каганович регулярно наезжал в регион в роли «кризис-менеджера». Когда добыча угля катастрофически отставала от планов пятилетки, он лично курировал Постановление ЦК, каравшее за малейшие нарушения дисциплины на шахтах.
Наконец, в 1937 году Каганович лично прибыл в Донбасс. Человек, который двадцать лет назад приехал в Юзовку с чужим паспортом и говорил перед рабочими о революции, теперь оказался по другую сторону власти — там, где за партийным решением следовали арест и тюрьма. И Донбасс, когда-то давший молодому Лазарю политический билет в жизнь, в итоге сполна ощутил на себе всю тяжесть управленческого почерка «железного наркома».
Александр Медников
Подпишитесь на Донецкое агентство новостей в MAX