Мне 5 лет. На дворе 1990 год. Я, бледный уральский ребенок, просыпаюсь от яркого херсонского солнца. Прабабушка уже давно не спит. Деревянные полы сверкают.
На кухне скворчат на сковородке свежие бычки.
Отец рассказывал, что когда прабабушка была моложе, она сама бегала с утра на рыбалку, чтобы наловить рыбы к завтраку. Сейчас прабабушка уже старенькая. Она просто сбегала на рынок.
**
Жареная рыба на завтрак — не то, к чему я привыкла. Бычки — горячие, в кипящем масле — на вкус кажутся по-настоящему божественными. Сегодня мы идем в гости к старшему брату моей бабушки — дяде Гене.
**
Дядя Гена и его жена тетя Люба живут в настоящей белой мазанке в частном секторе Берислава. Их дом окружен огромными старыми деревьями — я уже знаю, что это грецкий орех. Тетя Люба хлопочет на летней кухне, по двору снуют утки и куры.
Когда темнеет, мы садимся за большой стол под развесистым абрикосом. На стол водружается 30-литровый бак с вареной кукурузой.
— Смотри, Варя, кит! — говорит вдруг дядя Гена, тыча пальцем куда-то в ветви над моей головой. Я озадачена. Какой кит? Откуда?
— Кот, кот, — переводит для меня тетя Люба. — Ешьте, я еще торт сделала к чаю.
Тетьлюбин торт «Наполеон» — это настоящая легенда в нашей семье.
**
Мне 9 лет. У меня уже подрастает младшая сестра. Мы гостим у другого брата бабушки, дядьки Вовки, в большом частном доме. Отсюда рукой подать до Каховки — я знаю, что это водохранилище, но для меня это настоящее море.
Дядьку Вовку все так и называют — «дядька Вовка». Он младший сын в семье, безбашенный. Водит машину так, будто летит не по степной дороге, а по трассе «Формулы-1». Немного браконьерит, много пьет. А как без этого.
На дворе 1994 год, уже наступила самостийность. Еды здесь, на Херсонщине, много, особенно если сам с руками и не ленивый. А вот все остальное — от трусов до гвоздей — по талонам, да и по ним не достанешь. Мы приехали, груженые огромными тюками. У нас в Екатеринбурге пока еще что-то есть.
**
Жена дядьки Вовки тетя Шура варит борщ в таком же 30-литровом баке, в котором тетя Люба варила кукурузу. Борщ желтый — красную свеклу тетя Шура называет «буряк», она для скотины. В нем плавает «старое» сало. Это очень жирно и очень вкусно.
С утра уже я, едва проснувшись, бегу к Каховке, чтобы наловить бычков. Иссохшая трава хрустит под ногами, маленькие черные скорпионы разбегаются из-под ног. Обрывистый берег и крутой спуск, крупные пласты известняка внизу. Высокий правый берег.
**
Я целый день купаюсь и уже не такая бледная. Отец за сигареты выменивает у местного мальчишки рака — чтобы мы с братом посмотрели, что это за зверь. Я случайно отпускаю рака, и он немедленно прячется под большой камень. Вода такая прозрачная, что видно, как крошечные мальки снуют у ног.
Я уже умею рыбачить с удочкой и закидушкой, с наживкой и без, с берега и с лодки. Скоро пора уезжать.
**
В следующие несколько лет мы не ездим в Берислав — брат идет в школу, отец в командировке, жизнь стремительно меняется. И на том берегу тоже — прабабушка умирает, тетя Люба умирает, дядька Вовка болеет. Тетя Шура периодически заводит разговоры, что мы в своей России слишком хорошо живем и ничего не понимаем. Троюродный брат Мишка поступает на работу в какой-то НИИ в Харькове. Разрабатывает ракеты средней и меньшей дальности.
**
Отношения становятся все более странными. Мы все так же звоним, чтобы поздравить с праздниками, и все чаще слышим что-то, что сейчас я назвала бы словом «претензия». Однажды в разговоре с тетей Шурой проскакивает «москали».
**
2014-й год. Умирает от рака дядька Вовка. Мы не едем на похороны, потому что Мишка честно признался, что рассказал все про родственников в России СБУ и считает, что нам нечего делать на Украине. Начинается так называемая «АТО». Тетя Шура перестает звонить.
Когда через год умирает дядя Гена, мой отец говорит: «Знаешь, я даже рад, что они не видят, куда все катится…»
**
2022-й год. Тетя Шура звонит и заполошно кричит «Зачем вы на нас напали?!» Дальше все пунктиром: когда наши освобождают город, оказывается, что ушедший в тероборону соседский наркоман согнал всех стариков в подвал и держал их там несколько дней, угрожая убийством. Кричал, что все они — пособники России.
Троюродный брат Мишка ушел в ВСУ воевать добровольцем. Его сестра с мужем в Испании. После того, как Россия в результате перегруппировки оставляет правый берег, тетя Шура добровольно остается на «украинской» части. Теперь она периодически присылает в «Телеграм» странные вопросы. Достаточно странные, чтобы было понятно — пишет уже не она.
**
Разные берега, разные люди, разные стороны фронта. Я закрываю глаза и снова вижу, как стою на высоком берегу. Мне 9 лет. Это последнее лето, когда мы все еще были одной семьей. Я запомню нас такими.