Григорий Прутцков — профессор Института медиа Высшей школы экономики, преподаватель с более чем тридцатилетним стажем. Много лет проработал на факультете журналистики МГУ, где приобрел среди студентов статус настоящей легенды. На семинарах по истории мировой журналистики, которую преподает Григорий Владимирович, молодые люди наряжались в тоги и учились четкой дикции по методу Демосфена — произнося речи с камушками во рту, изучали методы пропаганды на примере евангелистов, вели дневники подпольщиков и «издавали» древнеримские глянцевые журналы.
С недавнего времени Прутцков преподает также в Донецком государственном университете и Луганском государственном педагогическом университете. В преддверии Дня студента мы поговорили с ним о молодежи из исторических регионов, важности изучения истории для всех и мифе о том, что современные молодые люди совсем не читают.
— Григорий Владимирович, расскажите, как вы начали преподавать в Донбассе? Как впервые оказались в ДНР?
Впервые на территории ДНР я оказался этим летом (2025 года — прим. ДАН), в июне, когда меня пригласили в Донецкий госуниверситет для переговоров о сотрудничестве. Мы в Институте медиа Высшей школы экономики начали сотрудничество с новыми регионами еще в декабре 2023 года, когда я пришел работать в Вышку. Сначала мы установили контакты с кафедрой журналистики и издательского дела Луганского государственного педагогического университета. Мы с коллегами регулярно ездим туда, проводим мастер-классы, читаем лекции. Я каждую неделю веду дистанционные занятия для старшекурсников и магистрантов. Когда мы запустили это сотрудничество, стали думать о том, как его перенести на другие регионы. И мы обратились к ректору Донецкого госуниверситета Светлане Владимировне Беспаловой, с которой я давно знаком. Она откликнулась на наше предложение, и в июне я приехал в Донецк.
Мы со Светланой Владимировной провели переговоры, и она меня попросила вести некоторые занятия на кафедре журналистики. Было еще несколько проектов. Так это и началось. Я познакомился с коллегами, а некоторых знал и раньше, потому что они приезжали к нам на конференции, которые мы проводим в Институте медиа ВШЭ. Поэтому это не была встреча с незнакомыми людьми — это была встреча со знакомыми, можно сказать, с друзьями. И вот это сотрудничество мы развиваем. Буквально полчаса назад я переписывался с завкафедрой журналистики, а завтра буду читать черновики диссертаций донецких аспирантов.
— Расскажите о своих впечатлениях от общения с местной молодежью. Когда мы готовились к интервью, придумывали вопросы, коллеги попросили меня спросить, нет ли у вас ощущения, что студенты… ну, грубо говоря, отупели за время дистанционки?
Нет, безусловно нет. Вспомните период пандемии. Тоже была дистанционка. У нас просто сформировались новые навыки, а какие-то, не могу сказать, что атрофировались, но ушли в пассив.
Поэтому ни в коем случае от дистанционки мы не отупели. Просто поняли, что у нас есть новые возможности. И, кстати, именно этот период, когда мы были на дистанте, позволил нам и сегодня работать. И читать мне отсюда, из этого кабинета, лекции для Донецка, для Луганска!
А сейчас мы, кстати, развиваем отношения и с университетами Мариуполя и Мелитополя.
Ребята в исторических регионах очень умные, интересные, мне всегда задавали много вопросов.
А то, что я увидел в Донецке, меня удивило, приятно удивило — что много молодежи, несмотря на то, что регион прифронтовой, где, как мы регулярно слышим, обстрелы, война, проблемы с водой. Много молодежи, много кафе, много мест, где люди собираются, где они общаются, веселятся — это абсолютно живой город, не мертвый! Конечно, в некоторых районах, которые близко к аэропорту, близость боевых действий ощущается, но в основном на улицах много людей, очень много роз, и создается очень приятное впечатление. Город, который живет и противодействует тому, что происходит.
У меня было одно забавное наблюдение. Я приехал в Донецк, и почему-то на улицах оказалось пустынно. Потом узнал, что это был «водный» день, и все просто занимались домашними делами, мылись, убирались. А уже на следующий день улицы были полны людей, хотя это были два одинаковых дня с одинаковой погодой. Но, опять же, понятно, что все эти трудности не фатальные, что они будут преодолены рано или поздно, и город вернется к нормальной жизни.
— Можно ли сказать, что молодежь ДНР как-то принципиально отличается от ваших студентов из других регионов России, из Москвы? Часто можно услышать, что молодые люди в Республике сильнее своих ровесников.
Если я скажу, что молодежь из ДНР лучше, то это будет камень в адрес остальной нашей молодежи (смеется). Она другая, скажем так. Потому что у нее есть тот опыт, которого нет у молодежи здесь, в Москве и других регионах. Это опыт войны, опыт лишений, опыт потери близких, друзей. Это фактически тот опыт, который был у наших бабушек и дедушек, которые пережили Великую Отечественную войну. И это очень важно, потому что такой опыт помогает людям не просто выжить в экстремальной ситуации, а по-другому относиться к каким-то бытовым неурядицам, профессиональным сложностям и так далее. То есть у них есть то, чего нет у всех остальных. Это, с одной стороны, вызывает сочувствие, а с другой — огромное уважение. Потому что люди, которые такое пережили, могут все. И будущее именно за такими людьми, я уверен.
— А между молодыми людьми из разных регионов ДНР вы разницу заметили?
Разница, безусловно, есть. Например, между молодежью из Донецка и Мариуполя. Это два крупных города, которые конкурируют между собой и в экономическом смысле, и в культурном, и в плане вузов. Они, безусловно, соперничают. Это кажется мне немножко похожим на Севастополь и Симферополь, поскольку там тоже есть солидная научная и университетская база. Так что «столичные» амбиции у Мариуполя очень четко прослеживаются. Ну и люди, конечно, другие, не лучше и не хуже, просто другие.
Это, возможно, связано, опять же, с историей последних десяти лет. То, что у Донецка была одна история, а в Мариуполе другая, в чем-то, может, даже более трагичная. И люди, которые это пережили, понятно, по-другому смотрят на мир, на жизнь, на людей вокруг.
— Что касается истории. Скажите, а насколько молодежь в ДНР вообще сегодня ее знает, на ваш взгляд?
— Тут, знаете, я скажу так: сильно влияет то, что местным долго вбивали украинскую историю, вот эту вот лживую, пропагандистскую, это многие мозги засорило. Но я видел людей, которые восемь лет жили в условиях информационной войны, в этой ситуации, и которые все-таки не соблазнились тем, что впихивала в них агрессивно Украина. И таких людей довольно много.
Но другое дело, что их нужно все равно просвещать в плане нашей истории. Историю-то и молодежь из остальных регионов России не очень хорошо знает. Опять же, сейчас говорят, что введут обязательный ЕГЭ по истории. Я не хочу угнетать старшеклассников, но мне кажется, это хороший повод к тому, чтобы изучить историю уже фундаментально. Потому что я преподаю историю журналистики, историю международных отношений. И вижу, что иногда даже какие-то самые, казалось бы, обычные темы, вызывают удивление у людей, потому что они об этом не знают. И это московские студенты из хороших школ! А что же говорить о людях, которые восемь лет жили под украинской пропагандой?
— Может быть, для исторических регионов нужен отдельный учебник истории в таком случае?
Я думаю, тут знаете как надо? Общий учебник должен быть общим для всех. Но в любой школе есть такая опция как региональный компонент, регионоведение.
Вот, пожалуйста, история Донбасса, история Юга России. Вот такие учебники, которые «ставят мозги на место», они должны быть, безусловно. Потому что, понимаете, иначе если сделать отдельный учебник истории для одного региона, то другие регионы скажут: а мы тоже хотим, у нас тоже есть своя история, давайте и ее в учебнике отразим. Поэтому, мне кажется, нужно делать именно отдельный региональный предмет.
— А если посмотреть наоборот: история Донбасса и других новых регионов нужна жителям «большой» России?
Нужна. Но тут я бы рассмотрел вопрос комплексно. Я бы не обращался к учебникам. Фильмы, рилсы всякие. Что сейчас молодежь смотрит? Чтобы короткий формат рилсов, выступления лидеров мнений и так далее. Надо подумать именно о молодежном формате, не только о классическом. Много у нас фильмов про Донбасс, допустим? Я вот не скажу. А почему их нет?
Посмотрите, Великая Отечественная война началась, сколько фильмов стали снимать — военных, документальных, исторических, сколько спектаклей стали ставит, песен сколько стали писать. А сейчас что мы можем предложить на актуальную тему, кроме Шамана? Но этого мало.
— Мне кажется, что большая часть фильмов, книг уже после Победы появилась.
Нет, это было и в самом начале войны! Смотрите, пьеса «Фронт» Александра Корнейчука, «Русские люди» Константина Симонова. Песни появились уже в 1941 году: как патриотические, например, «Марш защитников Москвы», так и лирические — «Тёмная ночь».
— Да, но самый большой пласт, осмысление — это все же послевоенная история… А у нас пока, как мне кажется, другой этап.
Но ведь сейчас у нас гораздо больше технических средств, технологических, чем это было в 40-е годы прошлого века. Тогда что было? Радио плюс живая сцена. А сейчас у нас огромное количество возможностей трансляции тех же самых песен.
— То есть время для осмысления может быть сокращено именно за счет технического прогресса?
— Безусловно.
— Скажите, привнесли ли исторические регионы что-то новое в усредненный портрет российского студента? И вообще, можно ли такой портрет составить?
Знаете, у нас везде есть квоты на обучение студентов из исторических регионов, но таких студентов мало. Это буквально несколько человек на курс. Поэтому, пока, увы они не делают в этом смысле погоду. Я думаю, что, возможно, тут надо по-другому подойти.
Даже когда я ездил в Донбасс, я разговаривал со старшеклассниками. Спрашивал: почему в Москву не поступаете? У вас есть льготы, квоты. И ответы были разные: родители не пускают, дорого жить, мы не устроены, боимся, другая среда и так далее. Я говорю — образование нужно, вы же понимаете, что в Москве — я не хочу обидеть региональные вузы ни в коем случае — вы гораздо лучшее образование получите.
То есть, понимаете, у нас нет массового наплыва студентов из ДНР в «большой» России или в Москве, допустим. Я сужу по тем вузам, которые я знаю, и по тем людям, с которыми говорил. И вот как к этому относиться? С одной стороны, хорошо, что человек остается в регионе, что такие подготовленные студенты будут потом свой регион развивать.
А с другой стороны, ведь так было в общем-то последние триста лет, когда человек ездил в какой-то топовый университет у нас или в Европе, возвращался и обогащал, так сказать, свой регион тем, что он получил. Так что пока нет какого-то представления о массовом донецком студенте.
— А в среднем современный студент, на ваш взгляд, он какой?
Тут я, наверное, вас разочарую, но современный российский студент не отличается от того, что было, когда вы были студенткой, с разницей лишь в технологиях. Потому что вы учились в переходную эпоху. Вы были одной из первых, кто вел ЖЖ (блог на сервисе LiveJournal, «Живой журнал» — прим. ДАН). Я помню, как это звучало, как об этом все говорили, читали. Это было очень интересно, необычно. А сейчас, наверное, если у студента нет телеграм-канала, на него уже пальцем показывают. Подозрительно, почему так, что это у него телеграм-канала нет?
То есть изменилась именно технологичность. Но какие-то человеческие моменты, бытовые, они остались, в общем-то, какими были двадцать лет назад, какими были сорок лет назад и, возможно, и раньше.
— Скажите, а нет у вас того самого ощущения, о котором любят учителя и преподаватели говорить, что современная молодежь «не читает»? Мой отец говорил, что ходил в школу — там учителя говорили, что дети не читают, потом на родительские собрания у меня в классе — там жаловались, что дети не читают, потом к младшему брату — и там на это жаловались.
Когда я поступал, то же самое говорили. Да что там, я помню, на первом курсе говорили, — вы такой плохой курс, вы ничего не читаете! Понимаете, это всегда говорили. Был такой писатель Гаррин-Михайловский, он жил во второй половине XIX — начале XX века. У него есть тетралогия, одна из частей которой про студента. Вот он описывал студента рубежа веков, и за сто с лишним лет в студенческой психологии почти ничего не изменилось! Уже тогда «не читали». То есть изменились, опять же, технологии, а вот быт, легкость в отношении к жизни, попытка обмануть преподавателей, что-то не прочесть, психология студентов глобально не изменилась.
— А более социально активными они стали?
Да, сейчас очень много опций для студентов, которые дают им возможность как-то себя проявить. В социальном плане это волонтеры, например. В Вышке даже есть такой проект, как «Ярмарка вакансий» — тебе предлагают какой-то проект, дают за него баллы, которые пойдут потом в твой личный рейтинг. То есть ты делаешь это не просто за спасибо, не просто потому, что тебе это интересно или ты волонтеришь из гуманизма, а ты даже на этом выиграешь чисто в плане учебы. Поэтому сейчас очень много таких активных молодых людей.
Когда я был студентом, эту функцию брал на себя комсомол. И мне это нравилось: там практически не было идеологической базы мероприятий, комсомол организовал экскурсии, поездки, мы ездили в подшефные детский дом, воинскую часть и так далее.
Когда комсомол исчез, все это исчезло. А сейчас, в последние пять-семь лет, восстанавливается. Но тем не менее сегодня гораздо больше возможностей, чем когда-либо за последние лет семьдесят. То есть молодые люди за последнее время стали более социально активными, но в целом не изменились в худшую сторону, читать меньше не стали, стали более технологичными. И не поглупели. Знаете, нет, нет, я категорически против того, когда ругают молодежь!
— Сейчас еще есть такое мнение, что у молодежи как будто сузилась общая эрудиция. Общий объем знаний стал меньше.
Знаете, я думаю, что рецепт здесь очень простой. Когда я поступал в университет, у нас был обязательный вступительный экзамен — «История СССР». Все прекрасно все знали. И теми знаниями, которые я в школе получал, пользуюсь до сих пор. Если ввести сейчас что-то аналогичное, то пройдет пять лет, и все изменится. И будут студенты такими же эрудированными в истории, какими были в то время, когда это был обязательный предмет.
— И последний вопрос. Скажите, если бы вы на один день стали богом студенчества, какой божественный закон для студентов вы бы приняли в первую очередь?
Стипендия минимум 50 тысяч в месяц. В мои студенческие годы на стипендию можно было прожить. Большинство проблем студентов объясняется тем, что студенту надо где-то зарабатывать, особенно иногороднему, чтобы выжить. Потому что та стипендия, которая сейчас есть, что-то в районе трех тысяч рублей, на нее выжить нельзя. А когда мы учились, это была скромная сумма, но на нее можно было жить.
Мне в конце 1980-х годов платили повышенную стипендию 60 рублей, а минимальная была 40. На эти деньги студент мог вполне нормально жить. А если он еще в журналистике подрабатывал, как я, то выходило 100-120 рублей в месяц. Это были для студента огромные деньги.
Сейчас, как ни прыгай, ты не получишь стипендию, равную прожиточному минимуму. А прожиточный минимум — это, опять же, база, чтобы ты ходил голодный, но хотя бы физически выжил.
Поэтому, если бы я был богом студенчества, я бы минимальную стипендию назначил 50 тысяч. А дальше уже плюс стипендия за отличную учебу, именная стипендия за те или иные заслуги — это еще выше. Красота!
Беседовала Светлана Максименко