Олеко Дундич, чья история больше напоминает приключенческий роман, чем биографию реального человека, остается одним из самых ярких и загадочных героев Гражданской войны. При этом его судьба неразрывно связана с Донбассом — именно здесь, в хаосе отступлений и партизанских рейдов 1918 года, началась легендарная история красного командира. Жизнь Дундича была короткой, но настолько насыщенной событиями, что даже его современники не всегда могли отделить правду от вымысла. В отличие от тех же летчиков-истребителей Второй мировой, чьи победы фиксировались в документах, подвиги кавалериста зачастую жили лишь в рассказах сослуживцев, обрастая невероятными подробностями.
Первая загадка — точное происхождение Дундича. По разным данным, он родился то ли 13 апреля 1896-го, то ли 12 августа 1897 года где-то в Далмации, входившей тогда в состав Австро-Венгрии. Одни источники называют его сербом, другие — хорватом. Известно, что подростком он на несколько лет уехал в Южную Америку, где освоил профессию погонщика скота в Аргентине и Бразилии, получив там бесценный опыт выживания и верховой езды. С началом Первой мировой войны судьба забросила его на Восточный фронт в составе австро-венгерской армии. В мае 1916 года под Луцком Дундич попал в русский плен, что навсегда изменило его жизнь.
Революционный 1917 год определил выбор нашего героя. Как и тысячи других военнопленных-славян, Дундич встал на сторону большевиков. В этот период его следы теряются: вероятно, он некоторое время служил в интернациональных отрядах под Одессой, однако в начале 1918 года Дундич появился в районе Бахмута (ныне Артемовск).
Здесь он организовал партизанский отряд, насчитывавший от 150 до 200 сабель. Это подразделение было сколочено из местных жителей, знавших каждую балку в степи, и таких же, как их командир, интернационалистов — сербов, хорватов, венгров, оказавшихся в России после плена. Деятельность отряда была примером мобильной партизанской войны. Она велась в условиях общего отступления красных частей под натиском немцев, войск Центральной рады и казаков атамана Краснова. Люди Дундича не занимали статичной обороны, а действовали как кавалерийский рейдовый отряд, нападая на вражеские обозы, мелкие гарнизоны и разъезды.
Один из эпизодов, описанный соратником Дундича Григором Танацкевичем, хорошо иллюстрирует тактику и дух этих стычек:
«Бешено мчится конная лава на врага. Впереди, выбросив руки с клинком, будто влитый в седло — Дундич. Со страшной силой столкнулась сотня смельчаков с гайдамацким отрядом. Рубят шашками в полный размах, с плеча и наотмашь. Вдруг — команда Дундича:
— Давай, братки, заворачивай, обходи…
И сам, мастерски сделав «ножницы» (элемент джигитовки), садится спиной к голове коня, шашку — в зубы и начинает отстреливаться сразу из двух пистолетов».
Этот специфический прием, вероятно, отработанный еще на американских ранчо, стал своеобразной визитной карточкой красного командира и производил ошеломляющее впечатление как на противника, так и на своих. Личная отвага Дундича граничила с безрассудством, но была эффективна в условиях маневренной войны.
Отряд действовал на огромной территории — от правобережья Днепра до притоков Дона, постоянно перемещаясь. Захваченное оружие и боеприпасы распределялись среди местных рабочих отрядов, что увеличивало популярность Дундича среди пролетариата Донбасса. Однако стратегическая ситуация складывалась для красных катастрофически. Немецкие и австро-венгерские войска продвигались вглубь Украины, а с юга наступали казачьи части. Оборона разрозненных красногвардейских отрядов была прорвана. В мае–июне подразделение Дундича начало тяжелое, с боями, отступление на восток, к Царицыну, вместе с другими частями 5-й Украинской советской армии.
Этот поход, когда в колоннах отступавших смешались военные, беженцы и раненые, был полон лишений. Советский писатель Александр Дунаевский в своей книге «Олеко Дундич» так описывает атмосферу тех дней:
«Эшелон скорее походил на табор: женщины стряпали, стирали, в теплушках висели пеленки, сушились портянки… А рядом шла настоящая война… Позади лежала истерзанная, стонущая под кайзеровским кованым сапогом Украина, впереди — бурный, раздираемый внутренними противоречиями неспокойный казачий Дон, где нередко на одном краю станицы, разделенной рекой, по случаю возвращения старой власти слышалось „Боже, царя храни“, на другом — „Отречемся от старого мира“».
Для Дундича этот период стал суровой школой выживания и командования в крайне неблагоприятных условиях полного господства белоказаков. В степных рейдах и при отступлении он закалил свой характер, научился принимать быстрые решения и завоевал непререкаемый авторитет среди своих бойцов, который впоследствии перенес в Первую Конную армию.
В Царицыне Дундича ждал первый серьезный конфликт. Ему поручили формирование пехотного батальона из иностранных коммунистов, но кавалерист Дундич рвался в свою стихию. Он пытался переманить бойцов в конные части, обещая повышенные оклады. Разразился скандал, и на заседании Царицынской федерации иностранных групп РКП (б). Дундич едва не был исключен из рядов Красной армии. Любопытная деталь: на протоколе того заседания вместо подписи Дундич поставил три крестика — свидетельство его неграмотности.
Вскоре последовал и арест ЧК по подозрению в участии в «сербском заговоре», но, по собственным словам Дундича, верные бойцы силой освободили его. После этих перипетий он добился перевода в кавалерийский полк бригады Ивана Крючковского, воевавший на Донском фронте — туда, где он уже чувствовал себя своим, поскольку знал командира еще по боям в районе Бахмута.
В начале 1919 года часть Крючковского влилась в 4-ю кавалерийскую дивизию Семена Буденного, а позже стала ядром легендарной Первой Конной армии. Здесь талант Дундича развернулся в полную силу. Буденный, сам прошедший суровую школу войны, высоко ценил его. В своих мемуарах он писал о Дундиче:
«Только революционная война может родить людей с такой львиной отвагой».
Дундич стал личным помощником командарма по особым поручениям, а осенью 1919 года, во время взятия Воронежа, его слава достигла апогея.
Именно тогда родилась одна из самых известных легенд о нем. Согласно газетным публикациям и более поздним литературным пересказам, Дундич в форме белогвардейского капитана лично явился в штаб белогвардейского генерала Шкуро, чтобы вручить тому дерзкий ультиматум от имени Буденного. В ультиматуме якобы содержалось требование построить войска для парада, который якобы будет принимать сам Буденный, после чего Шкуро должен быть повешен. Оставив бумагу, Дундич благополучно скрылся. Эта история, отраженная в том числе и Алексеем Толстым в его «Хождении по мукам», ярко иллюстрирует авантюрную натуру Дундича и, хотя может не полностью соответствовать действительности во всех деталях, но прекрасно вписывается в образ неуязвимого героя.
Газеты воспевали дерзкие вылазки Дундича. Репортеры газеты «Воронежская коммуна», опубликовавшие в ноябре 1919 года большой материал о красном командире, писали:
«Как-то раз товарищ Дундич наметил себе задачу выкрасть у белых санитарку у всех на глазах. Разогнав своего скакуна, он ворвался вглубь неприятельских сил и среди бела дня схватил одну из санитарок белого отряда и, посадив ее к себе на лошадь, бросился назад. Но белые тоже не зевали, и на смельчака бросилась масса конных противников. Пересадив девушку себе за спину и привязав ее к себе ремнем, товарищ Дундич пустил в ход свой любимый прием — рубку левой рукой и стрельбу правой, и бросился с львиной дерзостью почти на сотню своих врагов. Рубя и стреляя направо и налево, взад и вперед, он пробил себе путь к своим и весь израненный вернулся. Привезенная им девушка перевязала его раны и осталась навсегда работать в Красном корпусе».
Однако за романтическим ореолом лихого командира скрывалась беспощадная реальность всероссийской междоусобицы. Слава Дундича была выкована не только в лихих кавалерийских атаках. Например, зимой 1918–1919 годов Дундич отличился во время репрессий против казачества, лично зарубив десятки человек в районе станицы Великокняжеская.
Буденный в интервью той же «Воронежской коммуне» в ноябре 1919-го заявлял без обиняков:
«Их много, таких дундичей, и в моем корпусе, и в других. Все они — отличные боевики…».
Это была характеристика солдата жестокой, братоубийственной войны, где понятия о героизме и жестокости зачастую сливались.
Гибель Дундича была такой же быстрой и яркой, как жизнь. Это произошло 8 июля 1920 года под Ровно, во время советско-польской войны. Комиссар эскадрона 6-й кавалерийской дивизии Петр Варыпаев оставил подробное описание последних минут Дундича:
«Вынули клинки. У меня конь был замечательный. Дундич сидел на рыжем белоногом коне — знаменитом скакуне-красавце… Молча, не нагибаясь перед свистящими вокруг пулями, мы неслись прямо на польскую цепь… Подлетели к цели. Так сильно было действие нашей „психической атаки“, что поляки побросали винтовки и подняли руки вверх. Я повернулся к Дундичу, ожидая его приказа, но тот сказал только: „А!“ — и склонился вниз, обняв коня за шею… Я оглянулся на поляков, но они стояли неподвижно, все в той же позе — с поднятыми руками. Пулеметчики, убившие Дундича, также поднялись. Секунда всеобщего молчания. Тишину прервал конь Дундича. Он, видимо, почувствовал утрату своего любимого всадника и заржал».
Дундича похоронили с большими почестями в Ровно. Климент Ворошилов нашел для погибшего товарища проникновенные слова:
«Кто может сравниться с этим буквально сказочным героем в лихости, в отваге, в доброте, в товарищеской сердечности? Это был лев с сердцем милого ребенка».
Эта фраза на долгие десятилетия стала официальной эпитафией погибшего. В советское время Олеко Дундич превратился в культового персонажа: его именем называли улицы, о нем снимали кино, писали книги. Образ бесстрашного рыцаря революции полностью вытеснил сложную и противоречивую фигуру человека, который был продуктом своего сурового времени.
В 2019 году вандалы осквернили надгробный памятник Дундичу в Ровно, отломав голову скульптуры, а в 2022-м памятник снесли в рамках «декоммунизации», устроенной киевским режимом.
Александр Медников